Новости шоу-бизнеса

Хавьер Валадес. Моя депортация

Хавьер Валадес был одной из ключевых фигур в культурной жизни Техаса — пока его не депортировали. Ниже — рассказ из первых уст, как это было

Они пришли за мной затемно. Мне говорили, это их стиль -явиться под утро, чтобы застать тебя врасплох, пока ты заспан и дезориентирован, чтобы вспомнить все свои права и телефоны адвокатов. Так произошло и со мной.

Я вскочил с кровати и бросился открывать, не надев даже штанов. Они звонили так агрессивно, что оба моих пса зашлись в гневном лае. Однозначно это было самое ужасное пробуждение из всех, что мне пришлось испытать.

Я приоткрыл дверь. Через щелку было видно, как на моей веранде группируются четверо, с головы до ног в черном, с пистолетами на боках. Они спросили мое имя, объяснив, что якобы ищут некоего человека, проживающего по моему адресу. Я представился вымышленным именем — и это было моей первой ошибкой.

Поначалу я решил, что это местные копы, прочесывая местность на предмет наличия какого-нибудь полуночного грабителя, решили меня предупредить -ну, знаете, как они это делают: «Будьте бдительны, у вас на районе ЧП». Днем раньше я отправил свою невесту Кассандру и нашу 20-месячную дочь Софию к моей матери в Мексику. Мы попрощались в аэропорту Далласа, они улетели в Сальтильо, а я вернулся в наш уютный дом, охраняемый двумя собаками… Почему-то поначалу мне показалось, что эти люди на моей веранде должны все это знать. Наивный… Уже после пары вопросов мое лицо цепенело, колени начинали трястись, а очко — играть. Я понял: они пришли за мной.

Я сказал, что мне нужно одеться. И, правда, не понимал, чего может хотеть от меня полиция. Ну да, на мне висел условный срок за вождение автомобиля в нетрезвом виде и треть грамма кокса для личного потребления. Но я не нарушал условий наказания, отмечался в срок и был чист. Следовал правилам и вел себя хорошо.

Я поднялся наверх и набрал отчима. «Все будет нормально», — подбодрил он. Но я как-то не был в этом уверен. Мои руки тряслись, на глаза наворачивались слезы. «Просто делай то, что они тебе скажут», — напутствовал отчим.

К своим 26 годам я успел побывать под арестом трижды. Я знал, чего от них ожидать. Сейчас наверняка засунут в какую-нибудь клеть, насквозь продуваемую кондиционером, и начнут долго допрашивать — поэтому я оделся очень тепло. А еще захватил 840 долларов на телефонные звонки, а то и, чем черт не шутит, временное освобождение под обязательство явки.

Когда я вышел к ним, то наконец разглядел их в деталях. У каждого на униформе была нашивка с техасским флагом и большая вышитая надпись «Полиция». Но ни у одного не было видимой нашивки с именем. Один из них протянул мне бумажку с меткой «Операция «Беженец» и пугающе исчерпывающей информацией обо мне: ФИО, адрес, место работы. Мне было нечем крыть, и я признался: да, я Хавьер Валадес. «А мы федеральные агенты из иммиграционно-таможенной полиции, — отвечали они, — и мы пришли арестовать вас за нелегальное пребывание в США».

Вот тут-то я и выпал в осадок. Такого я и во сне не мог предположить. Я жил в США с 12 лет. Я учился в Университете штата Техас и получил диплом специалиста в американском колледже. Я создал в Далласе журнал, признанный «Далласским обозревателем» лучшим изданием города. Я платил все налоги и говорил на чистом английском.

Я обернулся, чтобы еще раз глянуть на свой дом. Улицы были угрожающе тихими. Мои соседи сладко спали. Это был последний раз, когда я смотрел на свой дом.

В июле 2001 года моя семья въехала в США по шестимесячной туристической визе. До 11 сентября оставалось еще два месяца, и миграционные законы были не чета нынешним. Наверное, именно поэтому мои родители не морочились легализацией своего статуса даже после того, как осели в Америке. Никто не предупреждал их о последствиях. Они тупо забили.

В школе я держался особняком от моих испаноговорящих товарищей, которые все как один были траблмейкерами, выжимавшими для себя максимум льгот и послаблений из языкового барьера. Я же корпел над английским так рьяно, что уже через год меня перевели в обычную школу, где учились нормальные американские дети. Мексиканцы среди них тоже встречались, конечно, но ассимилированные, принявшие американскую культуру и образ жизни. У нас с ними был изначальный уговор общаться только на английском. А по-настоящему я ощутил себя американцем, когда встал на скейтборд. Ничто и никогда еще не давало мне чувства такой свободы.

Мы катались на досках по далласскому даунтауну, слушали панк и хип-хоп 90-х, просили случайных прохожих купить нам пива в супермаркете «Севен-Элевен» — как обычные американские тинейджеры из популярного тогда фильма «Детки». Меня и за мексиканца-то никто не принимал: чаще идентифицировали как еврея, француза, араба или кавказца. Я хорошо учился, встречался с голубоглазой блондинкой-чирлидершей и всецело принадлежал душой стране, в которой жил. Я реально был американцем.

Я никогда не знал правил натурализации — потому что не знать их было просто. Моя младшая сестра, увидевшая свет в техасском роддоме, была американкой с рождения. Мои родители могли себе позволить дом, машины и кредитные карты, ни разу не столкнувшись с необходимостью оформить номер социального страхования. Капитализму плевать, кто ты и откуда: если ты находишься в системе и работаешь на систему, на детали он всегда закроет глаза. Что окончательно подтвердил в 2001 году техасский губернатор Рик Перри, подписавший закон, позволяющий студентам из числа нелегальных иммигрантов получать от штата стипендию, при условии что когда-нибудь в будущем они подадут петицию на постоянное проживание. Для этого нужно было жить в Техасе не менее трех лет и иметь американский аттестат о среднем образовании — как раз мой случай. Я получил в США водительские права, работу и статус владельца недвижимости — и ни разу ни у кого и в мыслях не было спросить меня о моем миграционном статусе.

В 2011 году мои родители развелись и отец отправился обратно в Мексику. Меня это ранило сильнее, чем развод родителей должен ранить взрослого человека. Я перестал общаться с отцом, ушел в длительный запой и закур. Настолько серьезный, что меня выгнали из колледжа. Вот тут-то и началась та серия арестов — и впервые с тех пор, как я в 12 лет пересек границу, на меня обратило внимание американское правосудие. Судебные издержки в несколько тысяч долларов, условный приговор, группа анонимных наркоманов, внезапные проверки на трезвость и алкотестер, установленный по приговору суда в моей машине, — думал ли я тогда, что все это было лишь цветочками? Самым ужасным последствием той истории стало для меня попадание в группу риска. Когда в 2012 году президент Барак Обама подписал указ о новых правилах работы иммиграционно-таможенной полиции, именно среди фигурантов уголовных дел федералы стали искать нелегалов для депортации.

Но тогда я об этом не мог и подумать. Тогда, после первого ареста, я бродил с выключенным телефоном по улицам Далласа и осмысливал сложные вещи. Город был моим домом, а я ничего для него не сделал. У меня был талант, и я знал других талантливых людей, художников, писателей, — но все мы тратили себя на алкоголь и наркотики… Именно тогда я решил придать своей жизни новый смысл, создав журнал о культурной жизни нашего города.

Я быстро сошелся с командой энтузиастов, и в том же 2012 году вышел первый номер нашего THRWD -журнала, сделанного жителями Далласа для жителей Далласа. «Это наш город, и наш первоочередной долг — оставаться местными, — писали мы во вступительном слове. — Вы помешаны на творчестве и самовыражении? Это хорошо: значит, вы живы.

Мы писали о чем угодно — от местных рок-групп и ресторанов до межрасового секса. Публиковали далласских поэтов, цитировали Сьюзен Зонтаг и Тони Кушнера. Стартап был успешным. Критики называли нас точкой совместного творчества, перекрестного опыления идеями DIY-культуры. Нам хватило известности на то, чтобы уже первую годовщину существования отметить концертом, собравшим «привычное ядро из хипстеров плюс огромную толпу». В 2014 году журнал D Magazine назвал меня известным авангардистским издателем и включил в топ-100 ведущих городских предпринимателей в области креатива. А вскоре после этого THRWD признали лучшим журналом города. Это был момент славы. Я думал, что я навсегда выбрался из той темноты, в которой барахтался раньше. Я создал для Далласа нечто осязаемое, уважаемое и почитаемое -тем самым отдав любимому городу свой сыновний долг. На волнах этого позитива я влюбился, завел отношения и стал отцом. Я собирался жениться на Кассандре и наконец заняться оформлением гражданства…

А полгода спустя в мою дверь постучалась иммиграционно-таможенная полиция США.

До центра предварительного заключения в Клеберне, штат Техас, мы добирались семь часов на тюремном автобусе. Там нас накормили сэндвичами с ветчиной, показали видео об устройстве тюрьмы, предупредили о возможных сексуальных домогательствах и, как это всегда бывает в госучреждениях США, насквозь проморозили кондиционером. Я все еще чувствовал себя наблюдателем: никак не верил, что стал частью этого. Другие задержанные не были на меня похожи. Парнишка, отмечавший в камере 21-летие, рассказывал, как, идя по пустыне в сторону американской границы, вынужден был пить свою собственную мочу. Еще один мужик из Гондураса видел, как в пути умирал индеец: он не знал, сколь изнуряющей будет дорога, свалился в обморок от усталости — да так и не очнулся, мотор не выдержал. И все истории в том же духе. Здесь они были нормой. Никто из этих парней не въезжал в США с любимыми родителями на легальных основаниях, по 6-месячной туристической визе, обнимая на заднем сиденье коробку с пожитками и слушая веселые разглагольствования отца о том, что, мол, никогда не надо оборачиваться назад. Никто не рос в Америке, не учился в американском университете и не издавал успешный журнал о культурной жизни Далласа. Зато почти все хотя бы раз задерживались полицией за то или иное криминальное деяние. И неважно, хорошо себя вели после ареста или плохо. Просто нет в США более полного списка нелегалов, чем сводки приводов в полицию. Рассказывали даже, будто федералы иногда инициировали вызов условно осужденных на пробы и паковали их прямо в лаборатории. Не у всех же есть дом с адресом, куда можно приехать с наручниками в четыре утра.

Нас даже одевали в зависимости от статистики приводов. В красные комбинезоны рядили тех, кого брали за насилие. В зеленые — рецидивистов по асоциальному поведению вроде меня. Таким образом они визуализировали нашу опасность для сокамерников.

Первые несколько дней я только спал и привыкал к местным реалиям: посещению туалета на глазах у всей камеры, завтраку в четыре утра и расистскому чувству юмора поваров, включивших абсолютно во все блюда халапенью с соусом чили, типа, все нелегалы должны любить острое. Этой еды не хватало, и по ночам все, у кого водились деньги, догонялись дошира-ком. Я никогда не забуду этот хрустящий звук, один и тот же со всех сторон: когда люди ставят пластиковый стакан с дошираком на пол камеры и толкут сухую лапшу, чтобы высвободить в стакане место для кипятка.